|
Титурель
1
- Кто ты, мальчик? куда?.. Твои волосы
Нежней королевского золота,
Тебе пажом надо стать...
Отчего ты один? Где мать?
- Титурэль мое имя. Я вышел,
Когда рассказал мне дед
О песне: он сам её слышал
И прекраснее в мире нет.
Ту песню ангелы пели
В Сальватэрре, земле святой...
Нет на свете другой мне цели,
Как дорога
к стране
той.
- Ты ошибся, дитя. Туда
Надо плыть по многим морям.
Попадают даже суда
То к пиратам, то к дикарям;
А когда каравелла в шторм
На подводной рухнет скале -
Яйца чаек, единственный корм,
Испечёшь ты в тёплой золе.
Но нечего будет пить,
И когда оборвётся нить,
Ты обрадуешься концу.
Возвращайся ж, дитя, к отцу.
Меняются годы, несутся года и года,
Мужает упорство, духовная крепнет страда,
И встречные птицы с небесным лучом на крыле
Всё дальше и дальше манят его в путь по земле.
2
- Кто ты, юноша? и куда?
Благородна
твоя стать,
Твои тонкие руки не знают труда,
Тебе надо рыцарем стать!
- Мне не надо быть рыцарем. В рубище сером,
Как Спаситель ходил по земле,
Я достигну скорей Сальватэрры
В этом мире, лежащем во зле.
- В Сальватэрру путь долог и крут.
Далека твоя цель ѕ не дойти!
Византийцы в рабы продадут,
Сарацины убьют по пути.
- Но не знаю другой я цели;
Невозможен мне путь иной.
Помолись о рабе Титурэле,
О дороге его земной.
Меняются страны, несутся года и года,
Встают из-за моря империи и города,
И плачутся ветры, и волны бушуют во мгле
О пламенном хоре, которого нет на земле.
3
- Без оружия?! Путник, зачем
Ты бредешь в эту степь один?
Азра пала, пал Вифлеем,
По пятам спешит Саладин!
- Но к неверным проникну легче я
Без оружия и щита.
Да будут щитом мне вера моя,
Смирение и нищета.
- Э, мы тоже верили прежде,
Пока от бед и утрат
Нас хранило, подобно надежде,
Имя Конрада Монферрат.
Но погиб он - и пламень веры
Победы нам не стяжал:
Оттеснены тамплиеры,
И Тевтонский орден - бежал.
Меняется время, несутся года и года,
Нигде нет покоя, нигде, никогда, никогда -
И чайки, и бури, и кедры на кажлой скале
Тоскуют о хоре, которого нет на земле.
4
- Мир тебе, страник Аллаха!
Гостем быть удостой,
Стопы от жаркого праха
Под кровом шатра омой.
Ты стар, голова в сединах,
Но вижу твой дух - в огне.
Когда до святой Медины
Дойдешь - помолись обо мне.
- Брат! Не святыня Каабы,
Не царственный город Ислама
Не мудрость ученых арабов,
Не светоч Христова Храма -
Иная жжет меня рана,
И жажда неутолима
Ни пенной струей Иордана,
Ни солнцем Иерусалима.
Уж силы мои догорели,
Но слава нищей судьбе...
Молись о рабе Титурэле,
Как я молюсь о тебе.
В песках Сальватэрры влачатся года и года,-
Барханы песчаные за чередой череда,-
И лишь умирая, во всепоглощающей мгле,
Услушит он голос, которого ждал на земле.
Прострут ему ангелы дивную Кровь в Хрустале -
Причастье и радость для мира, лежашего в зле,
Чтоб в горних высотах, молчаньем и тайной объят,
Хранил ее вечно незыблемый град Монсальват.
И будут сходить от обители по ледникам
Народоводители к новым и новым векам,
Пока на земле хоть один еще есть пилигрим,
Духовную жаждой, как пламенем смертным, палим.
***
Милый друг мой, не жалей о старом,
Ведь в тысячелетней глубине
Зрело то, что грозовым пожаром
В эти дни проходит по стране.
Вечно то лишь, что нерукотворно.
Смерть -- права, ликуя и губя:
Смерть есть долг несовершенной формы,
Не сумевшей выковать себя.
I. ШАДАНАКАР
Тщетно
о нем создавать теоремы
Определять
его холод и жар;
И не найдем ни в одном словаре мы,
Что это значит:
Шандакар.
Это —
вся движущаяся
колесница
Шара земного:
и горы, и дно,—
Все, что творилось,
все, что творится,
И все,
что будет
сотворено.
Царств отошедших
и царств грядущих
Сооруженья,—
их кровь,
их труд;
В пламени магм
и в райских кущах
Все, кто жили,
и все, кто живут:
Люди,
чудовища
и херувимы.
Кондор за облаком,
змей в пыли.—
Все, что незримо,
и все, что зримо
В необозримых
сферах Земли.
Это — она, ее мраки и светы
Вся многозначность
ее вещества.
Вся целокуиность
слоев
планеты,
Цифрою—
двести
сорок
Мерно неся
по звездному морю
Свой просветляемый лик,
свой дар,
Лишь с планетарным Демоном споря,
Движется к Богу
Шаданакар.
Наши галактики, наши созвездья
Полнятся гулом
таких колесниц:
Мчащихся
воинством в белом наезде,
Головокружительной
стаей
птиц.
Их — миллиарды. Их—легионы.
Каждая —
чаша,
и роза,
и шар.
Есть неимоверные, как Орионы...
Только песчинка в них —
Шаданакар.
II. ИРОЛЬН
Преисполнено света и звона,
Устремилось в простор бытия,
Отделяясь от Отчего лона,
Мое Богом творимое Я.
Я увидел спирали златые
И фонтаны поющих комет,
Неимоверные иерархии,
Точно сам коронованный Свет;
И гигантов, чье имя, как пламя,
Не помыслить, не произнести:
Между грозными чьими очами
Для тебя — миллион лет нуги...
Островами в бескрайней лазури
Промелькнули Денеб и Арктур,
Вихри пламенных творчеств и бури
Созидавшихся там брамфатур.
Но, в дрожащем своем ореоле
Пламенея вдали, как пожар,
Первым поприщем творческой воли
Призывал меня Шаданакар.
И, падучей звездой рассекая
Внешних сфер лучезарный черед,
Я замедлил у Среднего Рая
Мою волю,
мой спуск,
мой полет.
Был ликующим, праздничным, вольным,
Как сверканье ста солнц на реке,
Этот мир, что зовется Ирольном
На таинственнейшем языке.
Там, над сменой моих новоселий,
Над рожденьями форм надстоя,
Пребывает и блещет доселе
Мое богосыновнее Я;
И мое—и твое—и любого,
Чья душа—только малый ковчег;
Всех, чью суть оторочило слово
Ослепительное: человек.
III . «Может быть, тихою раковиной...»
Может быть, тихою раковиной
Жил я в морях Девона;
Может быть, дикою вербою
В Триасе безлюдном жил;
Шептался листьями лаковыми
С вестниками небосклона...
Не первая жизнь,
о, не первая
Мчит
кровь моих жил.
Но были еще несказаннее
Другие блужданья духа,—
Медлительные созревания
Меж двух воплощений здесь...
Гул времени иномерного
Хранится в глубинах слуха;
От мира лилового, чермного
В глазах—слепота и резь.
Приоткрываясь минутами
Сквозь узкую щель сознанья,
Воспоминания смутные
Скользят из своей тюрьмы...
Те страны, моря и камни те,
Что знал я в древних скитаньях -
Вот тайны глубинной памяти!
Вот золото в толщах тьмы!
IV . «Я умирал травой и птицей...»
Я умирал травой и птицей,
В степи, в лесу—
В великом прахе раствориться,
Лицом в росу.
И человеком — скиф, маори,
Дравид и галл,
В Гондване, Яве, Траванкоре
Я умирал.
Мне было душно, смертно, больно,
Но в вышине
Блистал он в радугах Ирольна,
Склонясь ко мне.
И с каждой смертью, встречей каждой
С его лучом,
Я слышал вновь: —Твори и страждай!
Тоскуй!..— О чем,
О ком сумел бы тосковать я.
Как о тебе,—
Слиянье, тождестве, объятье
В одной судьбе?
Твори меня! Учи, не медли,
Рвать помоги
Узлы грехов, деяний петли,
Ночей круги.
Тебе сойти мной было надо
Вниз, в прах, на дно.
А кто ты — Атман, дух, монада —
Не все ль равно?
V . Даймоны.
О, у Тебя в блаженном мире мало ли
Гонцов — сюда,
Готовых вниз, уступами и скалами
Огня и льда?
В их неземном, крылатом человечестве
Уже давно
На вопрошанья наши — все ответчест во
Заключено.
Они свершили подвиг высветления
Быстрее нас,
Когда вот здесь—лишь крепли поколения
Начальных рас.
Из них любой всегда внимает голосу
Христовых сил;
Из них никто сошедшего к ним Логоса
Не умертвил.
Из тысяч искр метаэфирной пазори
Приняв одну,
Гонец несет ее, как чашу—Лазарю,
Сюда, ко дну.
И мир за миром, круча недр за кручею,
За слоем слой
Поочередно вмешивают в луч ее
Блик только свой.
И, нисходя, гонцы встают над разумом,
Над всей душой,
И передать свой дар стремится сразу нам
Любой,— меньшой.
Сквозь каплю-искру брызнет луч владычества
В замолкший ум—
Слоев верховных знанье и наитчество.
Как смерч, самум.
Нет среди нас героя или гения,
Чье существо
Не принимало свыше откровения
Гонца того.
Чтоб совладать с их именами тайными
Язык наш нем,
И лишь Сократ
смел дать прозванье —
даймоны —
Посланцам тем.
VI. ОЛИРНА
Когда закончишь ты вот этот крошечный
Отрезок вьющейся в мирах дороги,
Не жди кромешной тьмы заокошечной:
М иры — бесчисленны
и тропы мпоги.
Одни — замедливают в благополучинах,
А те — затериваются в крутоверти;
Лишь одного бы ты на всех излучинах
Искал напрасно:
последней смерти.
В старинных сказках о бесах, ангела
Есть нестареющие зерна истин,
И постепенно, при новых факелах,
Мы и просеем их
и очистим.
Ах, поскорей бы наука медленная
Доволочилась до этой правды!..
...Сначала ляжет страна приветливая,
Тебя приемлющая,
если прав ты.
Она похожа на даль знакомую,
Ярко-зеленую и золотую,
Чтоб ты почувствовал: — Боже! дома я! —
И не пожаловался бы:
—Тоскую...—
Там встречи с близкими, беседы дивные,
Не омраченные житейской мглою;
Там, под созвездиями переливными,
Ты подготовишься
к иному слою.
Неумирающее эфиро-тело
Там совершенствуется работой мирной,
И ту начальнейшую пристань белую,
Злато-зеленую,
зовут
Олирной.
VII. ФАЙР
Кончились круги косного плена,
Следуй отныне
вольной тропой:
Да, еще будет возможна измена,
Но невозможен
срыв
слепой.
Если ты выберешь скорбные спуски,
Высшее Я
твой путь осенитВ помощь России —
если ты русский,
Франции — если ты с Францией слит.
Ныне ж приблизься
к праздничным странам,
К звучной реке параллельных времен:
Плотью ты овладел, как органом,
Ты просветлен,
крылат,
спасен.
Солнц многоцветных царская нега
Ринет лучи, коронуя, к челу;
С иллюминацией схожее небо
Радостным громом
грянет
хвалу.
— Слава достигшему Файра!..— Любая
Миропомазана будет душа
Царским елеем Первого Рая,
Пурпуром
из золотого ковша.
Тысячью троп брамфатуру земную
Души проходят вдоль тысячи рек,
Этого ж слоя никто не минует:
Ангел ли,
даймон ли,
человек.
VIII . Нэртис
Не может явленным
Быть в этом мире,
Но лишь представленным
Все шире, шире.
Желанно-чаемым
Тепло такое
В неомрачаемом
Ничем покое.
От века мучая,
Язвя, пылая.
Угасла жгучая
Тоска былая:
Овеян воздухом
Другого слоя,
Окрепнешь отдыхом,
Забудешь злое.
Как белоснежные
Покровы к ране.
Заботы нежные
Взошедших ране
И совершенствование
Длящих ныне
В мирах, где Женственность
Поет о Сыне.
Блаженно-лунное,
Безгрешней снега,
Бдит белорунное
Благое небо.
Ты — в зыбке радужной,
В ней — мягче пуха:
Младенец радостный
Вселенной Духа.
Не омрачаясь
И не скудея,
Льет безначальная
Богоидея
В тебя Свой замысел,
Праобраз горний,
Как свет на завязи,
На цвет и корни.
И голос женственный,
До края полный
Любовью жертвенной.
Звенит как волны,—
То—колыбельное
Над сердцем пенье,
То — запредельное
Духорожденье.
IX . Готимна
Садом Судеб Высоких значится
Этот слой
в словаре миров,
И, о нем помышляя, плачутся
От бессилья
созвучья строф.
Даймон милый! Ведь нет сравнения,
Нету символов,
ритма нет —
Из обителей Просветления,
Отражающих звук и свет.
Но не брошу я
провозвестия,
Миф молчаньем не заглушу:
Семя истины
в мир,
как есть оно —
В полуобразах—
проношу.
Вот—Готимна благоухающая,
Не Земля
и не Небеса.
Исполинских цветов вздыхающих
Наклоняющиеся
леса;
Речью сладостной,
чуть щебечущей;
Каждый — братом нам стать готов,
А меж ними
зияет блещущая Даль сквозь даль —
девяти цветов:
Не семи—
девяти ликующих,
Из которых мы знаем семь,
Семь прекрасных,
едва проструивающихся
В нашу плотную, злую темь.
Садом Судеб Высоких кличется
Слой Готимны,
взойдя куда,
Больше дух наш не обезличится
Маловерием
Никогда.
Здесь раздваивается восхождение:
Тропка,
узенькая как шнур,
Кажет праведнику
или гению
Путь к вершинам
метакультур.
Спуск обратно, на землю дольнюю,
Может даться
другой душе,
Ноша подвига добровольного
В стольном граде
иль в шалаше.
И пройдет он—
псалмами, рухами
Или гимном святой борьбы,
К нам, помазан в Готимне духами,
Вольный пленник
своей судьбы.
X. МЕТАКУЛЬТУРЫ
От школьных лет мы помнить можем.
Как возносил свой конус хмурый
Над гордым, грузным Вавилоном
Семиуступный зиккурат.
Но царство было только ложем,
Обличьем тягостным культуры,—
Громоздким, мутным, тесным лоном
Других, невидимых громад.
И миллионные усилья
Всего народа воздвигали
Над государством, зримым явно,
Широкошумные слои:
Божеств — иных, не наших,— крылья
Там реяли и полыхали,
Там демиург творил державно
Благие замыслы свои.
И видел жрец, и чаял зодчий,
Как лестница слоев венчалась
Семиуступною Эанной—
Небесным градом всех богов:
Она, как ось, как средоточье.
Обуздывала древний хаос,
Маня вершиной несказанной
У тихозвездных берегов.
А вниз, где первый уицраор
Твердыню темных ратей строил,
Ту, что вошла в рассказ к пророкам
Под строгим шифром как Нергал,—
Туда, медлительным потоком
За слоем слой бесшумно роя,
Останки душ, в мир тусклых аур
Закон Возмездья низвергал.
Враждебны и непримиримы,
Переплетенные борьбою,
Миры смыкались общей сферой
И плыли вместе к рубежу...
Та совокупность четко зрима
Очам с дозорных пиков веры;
Метакультуры — знак глухой ей
В пустыне слов я нахожу.
Была над каждым сверхнародом
И есть до наших дней такая:
Неповторим ни лад их строя
Ни смысл, ни тайна их структур;
И видпо четче с каждым годом:
Шаданакар почти по пояс
Весь поделен — от магм до Рая —
Сегментами метакультур.
Своих Олирн, своих эдемов
И бездн исполнена любая;
Там до подножья Божества ты
Взошел бы, сердце убеля;
У каждой — свой мучитель-демон,
И в каждой светит, не сгорая,
Духовный город Монсальвата,
Олимпа, Мэру иль Кремля.
XI . Затомисы
Есть вершины, где нету боле
Ни британца, ни иудея.
Выше — нету и человека:
Только Божье дитя высот.
Но в судьбе сверхнародов—то ли
Бдит могущественная идея,
То ль в подъеме к Эдему — веха
Каждый царственный сверхнарод.
И над каждым — протуберанцы
Безгреховным цветут весельем,
Ослепительнейшей короной,
Осеняющей всю страну:
Они в солнечном дышат танце,
Они манят из подземелий,
Они кличут к себе на склоны
В осиянную вышину.
Там достигшие высветленья
Строют город неповторимый.
За любовь ли свою, за то ли,
Что оправданы до конца.
И в ночи нам — как откровенье
Слово радужное — затомис,
Что и здесь, и в благой Готимне
Рвется песнею с уст гонца.
Знают странники по дорогам,
Что из смерти многострадальной
Вступит каждый во град эфирный,
Искус творчества завершив.
От затомисов по отрогам
Льется благовест—дальний-дальний,
И сравнимы лишь с горным фирном
Облачения тех вершин.
Сквозь художество и самадхи,
Сквозь наитье и вдохновенье
И брамины, и трубадуры
Прозревали в высоты те,
И нездешним нектаром сладки
До сих пор нам их предваренья,
Лотос каждой метакультуры
В их божественной красоте.
XV. СВЯТАЯ РОССИЯ
Ее славят предания,
Утверждают прозрения,
Возвещают пророки страны;
В те нездешние здания
По мирам просветления
Проникают порой наши сны.
Там, как жертвенник в облаке —
Очерк плавно творящихся,
Непонятных для нас алтарей;
Стихиалей струящихся
Облегченные облики
Там звенят вместо рек и морей.
Золотою симфонией
Там поют согласованно
Разнозначные струи времен,
И плывут благовония
Из лесов очарованных
В вечера, голубые как лен.
Нет ни тропа, ни града там;
Но в верховных селениях
Святорусский блистает Синклит:
По играющим радугам
От свершенья к свершению
Он взошел, он растет, он творит.
О, содружество праведных!
О, сотворчество истинных!
О, сердца, неподвластные Злу!
Сладко ль слушать вам праздничных
Алконостов и сиринов,
Гамаюнов восторг и хвалу?
Среди чудного множества
Мы узрели б знакомые,
Дорогие для русских черты
Тех, кто властью художества
Миру правду искомую
Показал сквозь кристалл Красоты.
Но теперь позади для них
Многоскорбные, длинные
Восхожденья вдоль сумрачных круч:
Сердце бурное высветлившие,
Мудрость горнюю выстрадавшие,
Они сами — как песнь и как луч.
Там и те, чьи деяния —
Спуски в ад и чистилища,
До кромешного их багреца —
Облегчать воздаяние
Всем, кто мук не испил еще
И не в силах испить до конца:
Слать им райские веянья
В огневую агонию,
А живым — высочайший Трансмиф
Приоткрыть в сновидении,
Запредельной гармонией
Тоскованье и скорбь утолив.
Кремль Небес! — Разорвалось бы
Сердце наше кровавое,
Если б внутренний слух уловил
Не моленья, не жалобы —
Хор, бушующий славою
В час явленья им ангельских сил.
Только радость предчувствия
Отражаю в искусстве я,
Хрупким шелком словесным шурша,
Но и этими поисками,
Но и этими отблесками
Озаряются ум и душа.
XIII. ГРИДРУТТВА
Но выше всех метакультур, объяв
Их города в прозрачную округлость,
Блистает сфера безграничных прав —
Чертог взошедших в белизну и мудрость.
От высочайших творческих миров,
Где бодрствуют иерархии сами.
Его отъемлет купол, свод, покров,
Как беломраморными небесами.
Но свет богов, но воля их и труд,
Блистающие, как эфиро-море,
Царят и плещут, дышат и поют
В его могучем внутреннем просторе.
И здесь для горних и для дольних стран,
Для параллельно-разных человечеств,
Молясь, творят миродержавный план
Вожди священств и просветленных жречеств.
Они прошли по тем камням, что мы,
Сквозь тот же зной и те же злые вьюги,
И больше нет опоры духу тьмы
В их благостно беседующем круге.
XIV. УСНОРМ
Я не знаю—быть может, миллиард миллионов
Соучаствует службам пятимерных пространств?
Сколько воль, досягнувших до небесных аккордов,
Свои души включают
в краски этих убранств?
Но склонился ли вечер для трехмерного мира,
Разгореться ль готова над Энрофом заря —
А в Уснорме за клирами
необъятные клиры
Опускаются,
близятся
к синеве алтаря.
Опускаются клиры,—
Поднимаются хоры
В бестелесном огне;
Льет над строгим их танцем
Многотрубное солнце
Рокот свой в вышине.
Совершеннейшим голосом,
Несравненнейшим мелосом
Нарастает прибой,—
Расцветающим лотосом
Каждый встал перед Логосом
Сам в себе и собой.
Непрерывными таинствами
здесь творят Литургию
Человечества даймонов,
стихиалей,
зверей,—
Сонмы тех, кто вкропил себя
в эти хоры благие,
Солнцу Мира сорадуясь,
как теург-иерей.
Световыми прокимнами,
лучевыми акафистами
Крестославно пронизывается благовонный простор,
Мировыми кадильницами
благостройно раскачиваются
Прежде певшие вольницами
духи моря и гор.
И преграды просвечиваются,
И лампады раскачиваются —
Мерно, сквозь храм,
Звездными гроздиями,
Тысячезвездиями,
Выше всех стран.
Силами Троицы
Здесь заливается
Шаданакар.
В каждом достроится
Здесь и раскроется
Истинный дар.
В этом святилище,
В этом сиялище
Пламенных сил
Станет избранником,
Первосвященником
Каждый, кто жил.
Каждого ставшего,
Сан восприявшего
Сменит другой —
Столь же возвышенный,
Нимбом украшенный.
Столь же благой.
Путь человеческий,
Срывы и спуски,—
Кончен навеки он,
Тесный и узкий!
Каждый одет
Непорочной легендой,
Каждый увит
Драгоценной гирляндой —
Цепью законченных
В круговороте,
Славой отмеченных
Жизней во плоти;
Став крылоруким,
Зван он сюда
В райские звуки
Влить свое ДА.
— Мы росли стихиалями,
Мы играли, аукали
По полям, по лугам,
Голубыми воскрылиями
Наклонясь, мы баюкали
Птичий гомон и гам.
Мы лились вдоль низовий,
Мех листвы теребя...
Ныне мы славословим
Тайнодейством Тебя.
— Были мы вишнями,
Соснами выросли,
Сделались вышними
В небе, на клиросе;
Плавно с амвона
Вздымаем напев,
До Ориона
Ветви воздев.
— Были несчастными,
Были зверьми,—
Наше участие
В службе прими!
— Пчелами были,
Были стрекозами,
Свято кадили
Небу мимозами,
Колосом кланялись
Теплым ветрам...
Тигры ли, лани ли,
Мы — этот Храм!
— Были жирафами,
Были слонами...
Странными строфами
Деется нами
Нынче служение
В горнем краю,—
Всех возвращение
В правду Твою!
— Были червями,
Кобрами были,
Зыблились в яме,
В прахе и пыли,—
В танце священном
Днесь предстаем
Здесь, в совершенном
Храме Твоем!
— Были некогда демонами,
Громовыми игемонами
Непроглядных Гашшарв,—
Но просвеченно-гордыми
Ныне вторим аккордами
Титанических арф.
Так вздымает планета
в златословьи едином
До высот эмпирея
звездотканый орарь,
Пред Отцом,
Приснодевой
и Божественным Сыном
Как дитя и как воин,
как творец
и как царь.
И роняют предстательствующие
за несчетных живущих
По мирам омраченным—лепестки своих тайн
До уснувших глубоко,
в темно-каменных кущах,
До глубинной темницы,
до последних окраин.
XV. Золотом луговых убранств
Золотом луговых убранств
Рай я в мечтах цвечу.
Холодом мировых пространств
Гасит мне Бог свечу.
Гасит мне Бог свечу
Сказок и детских вер;
Если же возлечу
К пристани вышних сфер —
Как глубоко внизу
Райский увижу брег,
Радужную синеву
Радостных его рек!
Да,—над Олирной все
Праздничные миры
Зыблются как в росе,
Искрятся как костры;
Но, выше всех пространств.
Чуждые дольних сходств.
Смен или постоянств.
Блещут миры Господств,
Тронов, Властей и Сил —
Миродержавных братств,
Действеннейших светил,
Истиннейших богатств.
Образов не обретет
Бард или трубадур
Вышним мирам, чей лет —
В небе метакультур.
Льется в подобный слой
С дальних созвездий ветр;
Там—шестимерный строй,
Двадцатицветный спектр.
Даль мировых пространств
Там для очей не та:
Дух, а не блеск убранств!
Дух, а не пустота!
Эти миры — цепь вех
Ввысь, сквозь эдем — эдем,
Долженствованье всех,
Благословенье всем!
Космос перед гобой
Настежь. Так выбирай:
Где же, который слой
Именовать нам Раи!
|
